Tags: gained in translation, этимология

(27 comments | Leave a comment)

אכתוב אליו - העוד לא רב הוא!

מה עוד לאל ידי לומר?

עתה, ידעתי, בידיו הוא

לדון אותי בלעג מר.

Tags: gained in translation, про книжки, разное

(13 comments | Leave a comment)

Много написано о соответствии этого перевода оригиналу Гейне, о том, насколько Лермонтов точно передал чувство тоски и одиночества. Но мне кажется, дело не только в оттенках - у Лермонтова стихотворение приобретает совсем другой смысл.

У Гейне - несбыточная мечта сосны (Fichtenbaum, по-немецки - мужского рода) о далёкой экзотической возлюбленной, пальме. Того же впечатления достигают переводы Фета, Тютчева и Гиппиуса - сосна заменяется мускулистым кедром или даже дубом*, а "träumt von eine Palme" переводится как "видит сон о пальме", "мечтает о пальме" . Невозможная, неосуществимая любовь.

А у Лермонтова сохранение сосны-женщины не просто смещает акцент на "общечеловеческое" одиночество. По-моему, - и дело здесь не только в женском роде, но и в "снится ей, что в пустыне далёкой", - сосна представляет пальмой себя, и всё стихотворение - о мечте одинокой замерзающей девочки (или скромной монашки, "одетой в ризу") превратиться в восточную принцессу; сон о том, кем она могла бы быть, сложись судьба по-другому.
 

----------

* Даже в некоторых переводах на английский, вместо традиционного для неодушевлённых предметов "it" сосна описывается как "он" ("he") - см., например, переводы Кляйна и Унтермайера.

Tags: gained in translation

(Leave a comment)

"... Если Эммелина Грэнджерфорд умела писать такие стихи, когда ей не было еще четырнадцати лет, то что бы могло из нее получиться со временем! Бак говорил, что сочинять стихи для нее было плевое дело. Она даже ни на минуту не задумывалась. Бывало, придумает одну строчку, а если не может подобрать к ней рифму, то зачеркнет, напишет новую строчку и жарит дальше. Она особенно не разбиралась и с удовольствием писала стихи о чем угодно, лишь бы это было что-нибудь грустное. Стоило кому-нибудь умереть, будь это мужчина, женщина или ребенок, покойник еще и остыть не успеет, а она уж тут как тут со своими стихами. Она называла их "данью покойному". Соседи говорили, что первым являлся доктор, потом Эммелина, а потом уже гробовщик; один только раз гробовщик опередил Эммелину, и то она задержалась из-за рифмы к фамилии покойного, а звали его Уистлер. От этого удара она так и не могла оправиться, все чахла да чахла и прожила после этого недолго."

("Гекльберри Финн", по-английски - здесь)
 

И что, совсем уж ничего нельзя придумать?

Tags: gained in translation

(Leave a comment)

Бродский, обсуждая с Волковым Роберта Фроста и трудности перевода с английского на русский, сказал, что главная проблема – принятая в англоязычной литературе сжатость. Он имел в виду даже не общеизвестное грамматическое различие (русские слова длиннее английских, да ещё придаточные предложения, деепричастные обороты «и прочие грамматические обиняки»). Дело в том, что в английской литературе есть «традиция сдержанности, глуховатой иронии», того, что Бродский назвал «недоговоренностью». Эту недоговоренность можно воспроизвести в переводе, но - «русский читатель не в состоянии оценить её по достоинству. По одной простой причине - он не воспитан в культуре недоговоренности». Вся русская литература с её «слагаются стихи навзрыд» – это пространные объяснения, рефлексия и гениальное пережёвывание того, что кто-то сказал или подумал – «всё лучше перед кем-нибудь словами облегчить мне грудь...»: «..он чувствовал, что она все более становилась в зависимость от него, и чем больше он это чувствовал, тем ему было приятнее и его чувство к ней становилось нежнее».

О сжатости другого языка – иврита - как основном препятствии к пониманию русским читателем, пишет Нудельман в предисловии к «Русскому роману» Меира Шалева: «Иврит – очень «плотный язык». Он не знает гласных, он их пропускает. Он пишет «гбн» - и это может быть «гибен», т.е. «горбун», или «габан», т.е. «сыровар». Прочтение слова предполагает предшествующее знание, оно требует догадки и работы мысли. Библия – очень «плотная» книга. Её художественная мощь – в её высшей сдержанности, в пропуске деталей. Она говорит: «И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил её» - и предоставляет нам заполнить эти долгие, мучительные годы своим воображением, своим знанием жизни. Такое заполнение потребовало от Томаса Манна двух томов...».  «Русский роман» Шалева написан в такой библейской манере; он «последовательно опускает многие психологические мотивировки. Но он их предполагает...». Этим «Русский роман» напоминает латиноамериканскую литературу, Маркеса, например – сжатая в несколько строк монументальная история.

Тем не менее, «недосказанность» в английской и ивритской литературе - разная. По-английски умалчивают о том, о чём оба – и автор, и читатель – знают; эти недомолвки – своего рода understatement, на котором построен и английский юмор, и «Винни-Пух», и киплинговское «то есть удивительно, до чего иные не понимают своей собственной выгоды», и «восточный ветер» мистера Джарндиса, и «а bird of my tongue is better than a beast of yours” у Шекспира. Это создаёт ощущение уюта, как когда двое друзей намекают на известную обоим историю.

            Гомер был уверен: не попрекнут

            За это при встрече возле корчмы,

            А разве что дружески подмигнут,

            И он подмигнет - ну так же, как мы.

А в иврите недосказанность оставляет место воображению; каждый дописывает огласовки и заполняет годы на своё усмотрение. Того же достигает и запрет на реалистичное изображение человека в еврейском искусстве – приходится самому восполнять пробел между абстрактным и реальным; везде – тот же Шагаловский полёт воображения.

Tags: gained in translation, про книжки, разное

(3 comments | Leave a comment)